Научи меня, Боже, любить
Всем умом Тебя, всем помышленьем,
Чтоб и душу Тебе посвятить
И всю жизнь с каждым сердца биеньем.
Научи Ты меня соблюдать
Лишь Твою милосердную волю,
Научи никогда не роптать
На свою многотрудную долю.
Всех, которых пришёл искупить
Ты Своею Пречистою Кровью,
Бескорыстной, глубокой любовью
Научи меня, Боже, любить.
(5)
«Иногда нужно иметь противу себя озлобленных. Кто увлечён красотами, тот не видит недостатков и прощает всё; но кто озлоблен, тот постарается выкопать в нас всю дрянь и выставить её так ярко наружу, что поневоле её увидишь. Истину так редко приходится слышать, что уже за одну крупицу её можно простить всякий оскорбительный голос, с каким бы она ни произносилась»
Н.В. Гоголь.
(5)
Автор: Марина Бирюкова
«»»»»»»»»»»»»»»»»»»»»»»»»»»»»»»»»»»»»»
Меня поразили … эти слова из Акафиста Страстям Христовым — Пассии.
Там в кондаке речь идет об отречении и раскаянии апостола Петра:
«…егда узре Тя во дворе архиерейстем, Господа своего и Учителя, умилився сердцем (выделено мною) исшед вон, плакася горько.
Призри убо и на мя, Господи, и порази жестокое сердце мое, да слезами моими омыю грехи моя, поя Тебе аллилуйя».
Вы понимаете, раскаяние — не такое простое дело. Не всякое сожаление о содеянном, не всякое, даже и сильное страдание от собственной вины есть раскаяние в христианском смысле слова. Иуда от отчаяния удавился, но не раскаялся.
Я чувствую и сознаю, что моя хроническая боль от многого-многого, бывшего в моей жизни, мой постоянный стыд от поступков, совершенных в детстве, в юности — это моя большая проблема, но это не раскаяние мое перед Христом. Формально я каялась в этих вещах, говорила о них на исповеди. Но даже то, что легче после исповеди не становилось — своего рода симптом: это не раскаяние, нет, это сожаление, горькое сожаление, да, но не раскаяние.
И вот, вчера вечером в Старом соборе — эти слова… Прежде всего — умилився. Петр не просто содрогнулся, встретив встретив взгляд связанного Учителя; он увидел Любовь — и свое несоответствие этой любви. И далее: слезами омывать грехи — не просто так, а поя, воспевая Того, Кто дает нам возможность очиститься,
Кто ждет нашего ответа на вопрос «Любишь ли ты Меня?». Раскаяние — боль, но одновременно и радость. И пока радости этой в тебе нет, нет и подлинного раскаяния.
портал «ФОМА»
(2)
(1)
Горшкова Александра
Легко ли быть священником, скажи?
Легко ли врачевать больные души,
Когда в ответ звучит: «Мне Бог не нужен!» ?
Легко ли правду отделять от лжи?
Легко ли спать спокойно, если мир
Во зле лежит, и грех — тому причина?
Мать у креста оплакивала сына,
А людям нужен был другой кумир.
Бог милостив и долготерпелив,
Он нас зовёт: «Примите и ядите!».
Источника бессмертнаго вкусите!
И мы стоим, дыханье затаив.
Легко ли быть священником, скажи,
Когда бросают камень вместо розы?
Как радостны и сладки эти слёзы,
Когда Господь касается души!
Молиться за своих духовных чад —
Достойный труд. Спасите наши души!
А те, кто говорили «Бог не нужен!»
Словами обрекли себя на ад.
Легко ли у престола предстоять
И созерцать Даров пресуществление?
Услыши, Господи, сердечное моление
Сподоби нас от Чаши той принять.
(9)
Не станешь признавать над собой одной воли, одного голоса, придётся узнать их над собою несколько, и далеко не столь искренних и честных.
Н.С. Лесков
(1)
Святой Иоанн Кронштадтский говорит в одной из своих заметок, что каждый талант (а у нас у всех по нескольку талантов) должен быть, как и каждый член тела, постоянно развиваем. Мы должны работать, упражняться в каждой добродетели, или в свойстве личности, или добром качестве нашей натуры. И если мы не будем упражнять ухо, язык, ногу, руку, то может произойти атрофия телесного члена, что и наблюдаем с малыми детьми: сиротами, малютками, оставленными без попечения, которые остаются недоразвитыми, не имея врожденных недостатков. То же самое относится и к душевным талантам и способностям.
Я с тревогой подмечаю в себе самом справедливость такого церковного присловия: «Жил-был мних, имел сто книг, спал на них, не знал, что в них». И действительно, наш чересчур шумный, компьютеризованый XXI век отшибает вкус к чтению. Если мы, консерваторы XX века, уже имеем определенную устойчивость в отношении книжной культуры, и книга является для нас лучшим другом, хотя бы потому, что мы можем вместо подушки использовать ее и быть спокойны: рядом твой любимый писатель, то молодежь, проглоченная компьютерными мышками и ушедшая в виртуальное пространство, в отношении книжного знания является искалеченной. Это отражается на ее культуре. Мы действительно не без страха (говорю от имени родителей, педагогов) наблюдаем это массовое бескультурье, анализируя мысли, чувства, желания, стиль одежды, поведения подрастающего поколения. Человек, входящий в Церковь, приохочивается к книге, к книжному знанию, к тексту, к сакральному тексту хотя бы по необходимости читать утреннее и вечернее правило, читать главу Евангелия.
Я вижу некоторых прихожан, неповинных в сношениях с компьютерами, которые не привыкли читать. Некоторые дамы среднего и пожилого возраста. У них засаленный молитвослов, иногда до неприличности, разбухший от каких-то вставок, каких-то маленьких текстов, но при этом они, видимо, с детства не приохочены были к святоотеческому чтению. И вы знаете, это дает свой горький плод. Я вижу, что души, не любящие книгу, не умеющие размышлять над прочитанным, соответственно, не имеющие восхождения в постижении идеала христианской жизни, бывают очень косными, инертными, неудобоподвижными в отношении изменения от худшего к лучшему.
Многие отмечают, что «культурный» означает по латыни «возделанный» — «участок земли, возделанный плугом, мотыгой, тяпкой». Культурный человек — человек с возделанным сердцем. Тот, кто долгим опытом борьбы возвысился над злом, кроющимся в душе всякого.
Квинтэссенция зла — в нашей гордыне, помноженной на гнев и похоть — разрушительные начала, которые ныне разъедают отступившее от Христа человечество. Вот почему, говоря об истинном христианине, мы (так, по крайней мере, обстоит дело в России) помышляем о чеховском интеллигенте, в котором все должно быть прекрасно: и костюм, и слово, а прежде всего душа с чистыми человеколюбивыми помыслами. Говоря о культурном христианине, мы помышляем и о просто патриархальном крестьянине, образ которого запечатлен у Ивана Сергеевича Тургенева в его знаменитых «Записках охотника». Или у Льва Николаевича Толстого в его «Севастопольских» и иных рассказах, в «Войне и мире».
Жить без идеала нельзя. Поэтому о нем можно и должно говорить, отыскивать этот идеал в житиях святых, в русской классической литературе, которая любила запечатлевать образ праведников. Вспомним рассказы Лескова. И когда этот идеал утвержден в сознании, тогда легко говорить о том, что не соответствует в нас этому идеалу. И поэтому сегодня, беседуя о просвещенности, а слово «интеллигенция» соотносимо именно с этим латинским значением, будем делать соответствующую коррекцию. Ибо ни для кого не секрет, чем Россия обязана так называемой интеллигенции, кичившейся своей мнимой просвещенностью и знакомством с западными либеральными идеями, но при этом отчужденной от света и нравственного тепла матери-Церкви.
Отчасти это же можно сказать применительно к советской интеллигенции. Хотя здесь достаточно зыбкая грань, потому что наш народ во многом хранил и в советскую эпоху тот нравственный потенциал и подлинную просвещенность ума и сердца, которыми он обязан христианской культуре. Но что касается советских амбициозности, хамства, карьеризма, бездушия, грубости, то, к сожалению, в той или иной степени все мы носим в себе эти родимые пятна. И это как раз языческий субстрат, который христианин призван изживать из собственного сердца огнем и мечом. И прежде всего наш «рацио» — наш бедный и несчастный интеллект.
Многие, наверное, помнят, как в XX веке ничтоже сумняшеся писали в журналах «Знание — сила» и поставляли на пьедестал тот тусклый светильник, который называли человеческим разумом, преждевременно объявив его господином вселенной, преобразователем природы, первооткрывателем космических тайн, чуть ли не залогом бессмертия человеческой личности.
И многие, входя в Церковь, еще не ведая высоты и глубины христианской жизни, не начав еще трудиться над пересозиданием собственного испорченного самолюбием, тщеславием, гордынею сердца, думают отыскать в духовном солнце пятна, не замечая при этом, как смердит и коптит упомянутый мною светильник слабого человеческого ума. И таковым выскочкам, скорохватам, полузнатокам, полуневеждам, отгораживающимся ладонью самолюбия от источника света — Христа-Спасителя — очень непросто воцерковиться, стать по духу христианами. Почему? Они все подвергают в Церкви той разъедающей критике, которою болезновал известный герой русской литературы Базаров, любивший разлагать человеческие чувства и эмоции на атомы.
Желание подогнать под себя церковные истины, догматы, каноны, обычаи, устав характерно для помраченного гордыней ума человека. Неоперившийся птенец, еще не очистивший свое сердце и не познавший Господа, норовит встать в число реформаторов, «преобразованцев, бытоулучшителей», по слову преподобного Серафима Саровского. И если это смешно в мирянине, то сугубо пагубно в лице, облеченном саном священнослужителя. Последние преимущественно причиняют скорбь матери-Церкви, вводя в нее невиданное и неслыханное, чуждое ей по духу и смыслу, «прельщая умы незлобивых», по слову святого апостола Павла.
Таким деятелям нужно давать церковную епитимию — со вниманием читать и перечитывать дневник святого праведного Иоанна Кронштадтского, который настолько возделал, окультурил свое сердце, что оно стало плодоносным садом добродетели, чистоты, кротости, смирения, мужества, мудрости, любви,— сердце, которое порывалось непрестанно славить Бога и воспевать хвалу матери-Церкви. Будучи плоть от плоти и кость от кости матери-Церкви, святой праведный Иоанн Кронштадтский был подлинным носителем христианской церковной культуры.
(1)
Я христианин. Для меня свидетельство того, что мы на правильном пути, — сама история Христа. Ну как можно было выдумать Святую Троицу или распятие? Если бы выдумывали, то сочинили бы какого-нибудь золотого слона, как в нормальных странах, или десятирукого синего парня. Нет — все очень просто. И для меня еще очень убедительное свидетельство истины — красота. Красота этой земли, красота человеческих душ. Как сказал Макарий Египетский: «Я ничего не видел прекраснее ни на небе, ни на земле, чем душа человеческая». О как!
Пётр Мамонов
(6)
СВЯЩЕННИК АНТОНИЙ КОВАЛЕНКО
Про одиночество имеет смысл рассуждать потому, что одиночество – это состояние, способное чрезвычайно сильно повлиять на психику человека, изменить все мировосприятие, и подчас в пагубную (и предельно пагубную) сторону. “Не хорошо человеку быть одному” – относящаяся к Адаму мысль Господа перед созданием второго человека, Евы.
Настоящее одиночество – чрезвычайно серьезное испытание. Предельное страдание от одиночества перенес C ам Господь в ночь пленения в Гефсиманском саду. Страшное напряжение души и духа привело к тому, что у Господа по щекам тек кровавый пот… Из-за этого же Он, будучи распят на Кресте, воскликнул: “Боже, Боже мой, зачем Ты Меня оставил?” Но это самая тяжелая форма одиночества – состояние оставленности Богом. Об этом чуть позднее.
Люди разного склада по-разному чувствительны к одиночеству. Есть люди самодостаточные, которым не нужно никакого окружения и общения – им хорошо с самими собой. Это могут быть и эгоисты, и отшельники. Первым одиночество нужно, потому что они не хотят любить, то есть жертвовать чем-то ради кого-то. Вторым – потому что страдают от недостатка любви в себе по отношению к другим и временно покидают общество, чтобы научиться жертвенности через добровольное перенесение испытаний наедине с Учителем и Источником любви – Богом.
Если одиночество уже свершилось как факт – остается только вопрос, как его пережить. Одиночество не всегда зависит от окружающей обстановки. Одиночество – состояние души, а не окружения. Обстановка может это состояние только спровоцировать, а может оно и просто прийти само – одиночество среди людей, которые, как кажется, тебя не понимают. В сущности, что бросили тебя, что забыли, что не поняли – все сводится к одному: не с кем поделиться чем-то дорогим и сокровенным, некому понять и пожалеть. Это страдание от недостатка любви к себе. В духовном отношении это вторая ступенька заповедей блаженств – “Блаженны плачущие” – ищущие любви.
Вот в этот момент важно найти правильный ориентир. Так уж устроены люди, что лучики любви в них то ярче, то тише, то загораются, то гаснут. И нельзя в поисках любви требовать от людей невозможного. Эта ошибка часто и приводит к трагедиям. Но при этом нельзя и относиться ко всему человечеству с презрением.
Вообще, вне духовного плана все рассуждения о человеке и человечестве – тупиковая философия, приводящая к куче нерешенных вопросов. Духовное же рассуждение невозможно, если не включить в круг общения человека личность Бога.
Различные религиозные конфессии взаимоотношения человека и Бога представляют себе по-разному. Это – самое главное различие религий. При том, что в вопросах общечеловеческой нравственности может быть много общего. Но на вопрос о посмертной судьбе человека (главный вопрос любой религии) влияет именно то, каким видит Бога эта религия. Варианты существуют самые разные. Бог разных вер может быть и грозным тираном, и судьей, следящим за абсолютной справедливостью происходящего, и недоступным людям безликим вселенским божеством – космической энергией, и абсолютно доступным домашним божком, с которым нужно только суметь договориться. Православие видит в Боге, прежде всего любящего Отца. А людей – детьми большой Небесной Семьи-Царства. Да, Бог православных христиан – и судья, и мздовоздаятель, и наполняющий Вселенную Творец мироздания. И одновременно Он абсолютно доступен, потому что главное в Нем, что Он – Любовь.
Вы можете быть одиноки с тираном, с судьей; для вашего диалога недоступна вселенская энергия (раз она лишь безликая сила); вам будет одиноко при магазинных взаимоотношениях с домашним божком (вы ему – жертву, он вам – благополучие). Но с Любовью вы не будете одиноки никогда. Да, в Православии вам не пообещают ни благополучия, ни власти, ни славы. Но там вы найдете иное счастье – детскую радость быть любимым. Причем вы не рискуете эту радость потерять и остаться одинокими: Бог? Отец всегда рядом, и в земной жизни, и в посмертной, вечной. Для ощущения этой радости от вас потребуется только взаимность.
Почему люди не находят этой радости? Потому что не хотят быть взаимными в любви. Именно не хотят, а не не умеют. Осознание этого неумения приводит к покаянию, и Бог принимает и утешает кающегося, и дает ему силы на самопожертвование. Без самопожертвования любви не бывает. Именно нежелание жертвовать собой ставит препятствие к любви. Бог христиан жертвует Собой ради людей самым предельным образом – это знает всякий, кто прочитал Евангелие.
Одиночество человека среди мира людей возможно. Даже неизбежно. И чем мы старше, тем больше мы понимаем эту горькую истину, причина которой – нехватка любви в людях (называется – грех). Нехватки любви у Бога-Любви быть не может. Поэтому в духовном мире (по крайней мере, мире Православной веры) одиночества нет. Может быть лишь временная разлука, чаще всего – по нашей вине.
Помните? – “Любовь не бывает без грусти, но это приятней, чем грусть без любви”.
(3)
(1)