Владимир Гурболиков.
Особый взгляд на церковное Богослужение.

Многие спрашивают, почему в православных храмах не ставят скамеек, как в католических костелах. На самом-то деле, иногда ставят: в Греции есть даже особые «стасидии», который позволяют и стоять, и сидеть, а в Америке и других западных странах иногда есть и скамьи. Но у нас не так.
Думаю, не ставят, чтобы подчеркнуть особый характер отношений православных христиан между собой и с Богом. Недаром ведь главная православная служба называется литургией — это слово в переводе с древнегреческого означает «общая работа». Когда-то «выйти на литургию» означало собраться «всем миром» для постройки корабля, возведения стен и т.д.
В лексиконе девятнадцатого века появилась фраза «выслушать» — молебен, обедню и т.д.. Но потом она вновь исчезла, потому что не выслушать, и даже не отстоять службу приходим мы (кстати, найти стул или скамеечку и посидеть очень уставшему или больному человеку можно сейчас практически в любом храме — только не в центре церкви, а у стены или в притворе).
Мы приходим не отстоять. Мы приходим, чтобы вместе потрудиться, чтобы своим участием в богослужении превратить наше церковное здание как бы в огромный корабль, устремленный к Богу. Но для этого нужны не места «в партере» — нужна палуба. Мы когда молимся, когда священник обходит с кадилом наш храм — все по-особенному движемся, наклоняемся, крестимся, слушаем обращенные к нам призывы, выстраиваемся ко кресту и чаше, собираемся у иконы или поминального канона, поем «Символ веры» и «Отче наш».
Мне посчастливилось несколько раз находиться в алтаре во время литургии, и это «корабельное» ощущение утвердилось в моей душе.
Иногда эту ассоциацию перебивало обманное ощущение: будто находишься в совершенно отдельном от остального храма месте. Такая тишина, пение хора приглушено, молитвы — другие, чем за алтарной преградой…
Но вдруг поразит самая поза священника. Даже если он стоит лицом к Престолу (и значит, спиной к стоящим вне алтаря), он все равно — затылком, спиной! – не перестает напряженнейше следить за всеобщим ход литургии.
Вдруг заметишь, как остро среагировал он на сбоя пении хора или чей-то посторонний разговор «там за стеной. Как он занервничал, когда в «открытой» — общей и «тайной» — алтарной — службе произошел разлад. Понимаешь: так же капитан, стоящий на мостике, или рядом с рулевым волнуется, если его команда подняла не те паруса!
Понимаешь, что храм наш, корабль наш – един, и каждый выполняет на нем какие-то свои обязанности, где бы он ни находился — на палубе или у штурвала.
— Легко ли нам служить матросами? Легко ли быть на палубе? Легко ли отстоять вахту? — мы и сетуем по-матросски, когда жалуемся на тяжесть церковной службы.
— Но — легко ли войти в Царство Небесное — помните Евангелие? Разве Христос говорил, что будет легко? Напротив: Он как раз предупреждал о трудностях, даже об опасностях. Даже о возможной катастрофе.
Однажды каждому из нас приходит в голову мысль: «Уйду с корабля. Не буду больше ходить на службу, где даже не гарантирована награда, где только обнадеживают». И кто-то (а может быть, твой близкий друг и родной человек?) уходит.
Ты глядишь туда, где он скрылся — и видишь только волны, только тяжелые темные волны, до горизонта… «Куда же он?..» И чувствуешь резь в глазах – щуришься, неужели слезы? Ты вдруг видишь, как над мачтами корабля, по небу, летит птица. Птица — значит где-то рядом (уже совсем рядом!), была земля! «Вернись, плыви обратно, земля, скоро земля!!!..»
Звучит новая команда. Люди, толкаясь, спешат на свои места. Паруса наполняются ветром. И корабль плывет.
Прошу вас, не уходите…

p.s. Этот текст написан был 21 год назад, в 1996 году для второго номера журнала «Фома». И по-моему совсем не устарел. К счастью или сожалению? — не знаю. Тогда не стал подписываться, ибо половину материалов публикаций приходилось писали Владимир Легойда и я. А теперь вроде можно уже… 🙂

Автор: Владимир Гурболиков

(6)

После долгих аплодисментов зал начал расходиться. Неожиданное появление директора, бросившего в мою сторону злобный взгляд, вернуло меня к действительности. Мне стало очень страшно, я подумала, что меня тут же арестуют, и некоторое время я оставалась в ложе, ожидая своей участи. Но никто не подходил, и я начала было пробираться к выходу через кулуары, как навстречу мне направились явно враждебно настроенные люди. Кто-то грубо бросил мне в лицо:
– Правильно таких сажали!

– Вот они, враги-то!

– С такими надо иначе разговаривать!

Их ярость быстро росла, они подходили все ближе ко мне, и кто-то первый угрожающе размахнулся кулаком возле моего лица. Ситуация становилась критической, когда вдруг неожиданно появился сам Чертков. Народ расступился, и мой идейный противник любезно предложил мне продолжить беседу, если я этого желаю, в кабинете директора. (Впоследствии мне стало известно, что основная масса слушателей состояла из агитаторов, присланных местными заводами, предприятиями, школами и т.д. для прохождения практики антирелигиозной пропаганды.) Итак, мы вошли в просторный кабинет, куда поспешили проскользнуть за нами с десяток самых активных борцов за воинствующий атеизм, и Чертков пригласил меня сесть за директорский стол напротив него. Он начал с того, что выразил мне сочувствие в том, что я, такая молодая, гублю свою жизнь. Обрадовавшись тому, что разговор принимает более мягкий и откровенный характер, я тоже искренно посочувствовала беде, которую он сам себе натворил. Он, конечно, очень удивился моим словам. Я их объяснила, сказав, что он ведь встретится однажды лицом к лицу с той Правдой, Которую так яро сейчас отрицает, и сам увидит Того, от Кого при всех отрекся, и каково же ему тогда будет!

Тут мне хочется сказать, что дальнейший наш «диспут» стал протекать совсем в другом тоне – спокойном, искреннем и даже с некоторым уважением с его стороны, во всяком случае, мне так это запомнилось, да и последующие события подтвердили это. Он как-то мало сам говорил, а я продолжала выражать свою боль, живьем видя отрекшегося священника. Я его заверяла в том, что он, конечно, никогда и не верил по-настоящему в Бога. Мне сейчас стыдно вспоминать, насколько примитивны были мои аргументы, но говорила я очень горячо и искренно. Зачем-то приводила ему примеры из физики и математики. Помню, что сравнивала духовный уровень его сегодняшних слушателей с дикарями, смеющимися над чьим-то уверением, что не Солнце каждый день вращается вокруг Земли, а наоборот. И пусть дикарям это смешно, но как же он может этим пользоваться? В какой-то момент он напомнил мне, что он не один, да и не первый ушел из Церкви. До него был еще всем известный священник Александр Осипов.

– О, – сказала я, – это сущая правда. Первым были не вы, да и не Осипов!

– Как? Разве Дарманский был раньше Осипова?

– Да я не про Дарманского говорю!

– А кто же? Дулуман? Но он был позже!

– Да не о нем речь!

Меня смущало присутствие за моей спиной совсем притихших слушателей, и я перешла на полушепот. Но Чертков не унимался:

– Нет, а кто же был первый? Скажите!

Не ответить было уже невозможно. И я сказала совсем шепотом, но глядя ему прямо в глаза:

– Иуда!

Этой минуты я никогда не забуду. Он вздрогнул так, что толкнул что-то лежащее на столе. Мне самой стало страшно от такого прямого попадания. Партия была явно закончена. Последовали какие-то малозначащие фразы, и Чертков мне предложил продолжить наш спор письменно. Он написал и передал мне свой адрес. В тот момент я была уверена, что меня арестуют прежде, чем я вернусь домой. О каком моем адресе могла быть речь? Все же я его написала и передала ему, и мы стали прощаться. Молодчики наши тоже вмиг разошлись, и Чертков помог мне найти мое пальто и проводил меня до двери.

Отчетливо помню звенящий мороз на улице и яркие звезды. Вконец продрогшая, так никого и не дождавшись, я решилась идти домой, предчувствуя скандал. Так оно и было. Когда все разумные сроки моего возвращения истекли, мои родители стали звонить в дом культуры. Им сказали, что лекция была как-то скомкана, а предполагавшийся после нее фильм отменен. Впоследствии мы узнали, что Чертков был отозван из Вологодской области. Немного, правда, повеселила нашу семью одна молодая работница епархиального управления, которая с упоением рассказывала о том, «какой красивый бывший поп выступал, и как хорошо он говорил, а потом пришла какая-то дура и все испортила» – эта фраза вошла в семейную историю. Но для меня осталось загадкой, почему меня не арестовали, тем более что за последний год в вологодских газетах стали появляться статьи о «некоей семье, приехавшей из капиталистической страны и растлевающей советскую молодежь». В те годы подобные статьи бывали предвестниками ареста. Возможно, мне помог и тот факт, что месяца два спустя я уехала на год в Грузию по настоянию моей матери и с благословения моего духовника, чтобы постараться выхлопотать квартиру нашей семье как пострадавшей от сталинских репрессий. Но возвращение в Вологодскую область мне было запрещено, и, чтобы продолжать работать в Церкви, мне пришлось переехать в Эстонию.

***
История на этом не заканчивается. И слава Богу! Дело в том, что через почти полвека мать Магдалина узнала о судьбе бывшего священника. Она должна была проходить курс лечения в Риге, где и познакомилась с дочерью священника Серафима, служившего в этом городе.
Эта милая женщина рассказала мне о том, что ее отец был сначала – в советское еще время – псаломщиком в одном из рижских храмов и что в том же храме псаломщиком был и… Чертков. Как это случилось? Об этом рассказал отцу Серафиму сам Чертков, а что не досказал, дополнили старые прихожане.

Оказывается, когда волна хрущевских гонений схлынула, когда на бывших «искренно заблуждавшихся, но потом прозревших» бедняг, разъезжавших по стране с атеистическими лекциями, махнули рукой как на использованную никчемную ветошь (как страшно умирали некоторые из них – не приведи Господь!), в церквах Риги стал появляться странный молодой человек. Не больного вида, вовсе нет – скорее, измученного. Во время литургии он стоял у стены притвора, не крестился, плакал. А когда начиналась Херувимская, в то время, когда священник читает тайную молитву о собственном недостоинстве, этого молодого человека начинало буквально трясти, и он в слезах уходил из церкви. Так продолжалось некоторое время. Потом, – рассказал своей дочери отец Серафим, – этот человек пришел на прием к тогдашнему архиепископу Рижскому, назвал себя – да, так и есть: Чертков.

Он рассказал свою историю и… каялся. Просил о восстановлении в сане. Архиепископ оповестил об этом патриарха Алексия (Симанского), от которого был получен такой ответ: раз этот человек публично отрекся от веры, от Христа, то публично же должен и принести свое покаяние. Тут стоит задуматься над тем, мог ли Чертков покаяться публично по чисто техническим причинам: вряд ли у него была такая возможность, да вряд ли бы и государство с радостью откликнулось на такой его шаг, предоставив ему возможность для него. Так или иначе, священником Чертков не стал, но всю свою оставшуюся жизнь посвятил искреннему, стоит надеяться, служению Христу и Его Церкви в качестве псаломщика. А псаломщики в то время были очень нужны!

Говорят, что умер этот псаломщик в начале 1990-х годов, похоронен на рижском кладбище. Царствие ему Небесное!

Все эти долгие годы та история оставалась для меня какой-то незаконченной. Печальной, трагической, загадочной, но – незаконченной. С одной стороны, я увидела собственными глазами отрекшегося христианина, но с другой – я увидела и великую милость Христа к кающемуся человеку.

Чертков мог совершенно без всякого труда отправить и меня, и всю нашу семью снова в тюрьму или ссылку – достаточно было только положить нужную бумажку на нужный стол в нужное время. Он этого не сделал. Во время своей встречи с атеистическими активистами он не позволил себе глумиться над таинством Причащения – значит, было же что-то, что позволило ему воззвать к Христу, протянуть Ему руку, а уж Самому Христу его за эту руку и вытащить. Значит, через полвека я смогла вживую прочитать евангельский рассказ о спасении Петра из глубин Галилейского моря, о покаянии Петра! Неисповедимы пути Господни, но как же они благи! Конечно, я молюсь за этого человека.

Монахиня Магдалина (Некрасова)
Материал подготовил Петр Давыдов
28 мая 2013 г.

(3)