В тот день, когда Иисус вознесся, ученики стояли в ошеломлении, словно дети, потерявшие родителей. Два ангела, посланные успокоить их, задали риторический вопрос: Мужи Галилейские! что вы стоите и смотрите на небо? Небо было ясным и пустым. И все-таки они стояли и смотрели, не отрываясь, не зная, как им продолжать их дело и что делать дальше.

Спаситель оставил после Себя на земле мало следов. Он не писал книг, Он был странником и не оставил дома или места, которое теперь могло бы служить его музеем. Он не был женат, не жил оседлой жизнью и не оставил после Себя потомства. На самом деле, мы бы ничего о Нем не узнали, если бы не те следы, которые Он оставил в человеческих душах. В этом заключалось Его намерение. Закон и пророки сфокусировались, подобно пучку света, на Единственном, Который должен был прийти. И теперь этот свет, словно пройдя через призму, должен рассеяться и засиять в спектре движений и оттенков человеческой души.

Но может быть, было бы лучше, чтобы Вознесения не было? Если бы Иисус остался на земле, Он мог бы ответить на наши вопросы, разрешить наши сомнения, быть посредником в наших идеологических и политических спорах. Шесть недель спустя ученики поймут, что Иисус имел в виду, говоря: Лучше для вас, чтобы Я пошел. Это хорошо выразил блаженный Августин: «Ты вознесся пред нашими очами, и мы отвернулись в горе, чтобы найти тебя в наших сердцах».

Церковь служит продолжением Воплощения, основным путем, которым Бог проявляет себя в мире. Мы являемся «Христами после Христа», Церковь – это место, где живет Бог. То, что Иисус принес нескольким людям – исцеление, благодать, добрую весть учения о божественной любви, – Церковь теперь может передать всем. Это было тем самым вызовом, той великой миссией, которую Спаситель передал ученикам, перед тем как исчезнуть у них из вида. Если пшеничное зерно, пав в землю, не умрет, – объяснял он ранее, – то останется одно; а если умрет, то принесет много плода.

Нам гораздо легче поверить в то, что Бог воплотился в личности Иисуса Христа из Назарета, чем в то, что Он может воплотиться в людях, которые входят в нашу Церковь. Однако это именно то, чего от нас требует вера; это то, чего от нас требует жизнь. Спаситель выполнил свою миссию – теперь дело за нами.

Но как часто мы об этом забываем. Мы забываем, как важны наши молитвы. Как важно для Бога то, что я выбираю сегодня, здесь и сейчас. И мой выбор доставляет радость или печаль Богу. Как часто мы забываем, что рядом есть те, кто нуждаются в нашей любви и помощи. Мы живем в мире машин, телефонов, интернета, и реальность этой материальной вселенной подавляет нашу веру в Бога, заполняющего Собою весь мир.

Возносясь, Спаситель рисковал быть забытым. И Он об этом знал. Четыре притчи в конце Евангелия от Матфея, одни из последних, которые рассказал Иисус, имеют общую тему, лежащую в их основе. Хозяин оставляет свой дом, уезжающий землевладелец распускает слуг; жених прибывает слишком поздно, когда гости уже устали и спят; хозяин раздает деньги своим слугам и уходит – все это вращается вокруг темы ушедшего Бога.

Действительно, основной вопрос нашего времени: «Где сейчас Бог?» Современный ответ заключается в том, что Хозяин покинул нас, дав нам свободу устанавливать наши собственные правила игры.

Если нет Бога, как говорил Ф. М. Достоевский, то все позволено. Но есть самая сильная и самая страшная притча в Евангелии, которая говорит о том, как Бог будет судить мир. Это притча о козлищах и овцах. Но обратите внимание, как она логически связана с четырьмя притчами, которые ей предшествуют.

Во-первых, она показывает возвращение Хозяина в день Страшного Суда, когда придется платить высокую цену – в прямом смысле слова. Ушедший вернется, и на этот раз в силе и славе, чтобы подвести итог всему, что произошло на земле.

Во-вторых, притча относится к тому временному промежутку, к тому многовековому интервалу, в котором мы сейчас живем, к тому времени, когда кажется, что Бога нет. Ответ на это самый современный вопрос одновременно и поражает своей глубиной, и пугает. Бог вообще никуда не исчезал. Скорее, Он надел маску, самую неподходящую для Него маску странника, бедняка, голодного, заключенного, больного, самого отверженного на земле: истинно говорю вам: так как вы сделали это одному из сих братьев Моих меньших, то сделали Мне. Если мы не можем определить пребывание Бога в мире, то, возможно, мы искали не там, где следует.

Есть такой замечательный старый фильм, который называется «Свистни по ветру». К сожалению, его нет в русском дубляже. В этом фильме двое детей, играя в деревенском сарае, натолкнулись на какого-то бродягу, спящего в соломе. «Кто вы такой?» – спросили дети требовательным голосом. Бродяга проснулся и пробормотал, глядя на детей: «Иисус Христос!» То, что он сказал в шутку, дети приняли за правду. Они действительно поверили, что этот человек – Иисус Христос, и относились к бродяге с ужасом, уважением и любовью. Они приносили ему еду и одеяла, проводили с ним время, разговаривали с ним и рассказывали ему о своей жизни. Со временем их нежность преобразила бродягу, беглого преступника, который никогда ранее не сталкивался с таким милосердием.

Режиссер, которая написала эту историю, задумывала ее как аллегорию того, что может случиться, если все мы буквально будем относиться к словам Иисуса о бедных и нуждающихся. Служа им, мы служим Христу.

Когда мы вдумаемся в притчу о Страшном Суде, то многие из наших собственных вопросов к Богу возвращаются к нам самим, наподобие бумеранга. Почему Бог позволяет младенцам рождаться в бруклинских гетто и на реке смерти в Руанде? Почему Бог допускает существование тюрем, приютов для бездомных, больниц и лагерей беженцев? Почему Иисус не навел порядок в мире в те годы, пока Он жил в нем?

В соответствии с этой притчей, Спаситель знал, что мир, который Он оставил после Себя, будет включать бедных, голодных, заключенных, больных. Бедственное положение мира не удивляло Его. Он строил планы, в которые оно входило: это Его долгосрочный и краткосрочный план. Долгосрочный план включает Его возвращение в силе и славе, а краткосрочный подразумевает передачу власти тем, кто в конечном итоге станет провозвестниками свободы Космоса. Он вознесся, чтобы мы могли занять Его место.

«Где Бог, когда страдают люди?» – часто спрашиваем мы. Ответ представляет собой другой вопрос: «Где Церковь, когда страдают люди?» «Где я, когда это происходит?» Спаситель вознесся на небо для того, чтобы оставить ключи от Царства Божьего в наших дрожащих руках.

Почему мы так не похожи на ту Церковь, которую описывал Иисус? Почему Она, Тело Христово, так мало напоминает Его самого? Я не могу дать достойного ответа на подобные вопросы, поскольку сам являюсь частью этой проблемы. Но, если приглядеться, то этот вопрос каждый из нас должен задать сам себе. «Почему я так мало похож на Него?» Именно я, не он, не тот или иной батюшка, прихожанин или еще кто-то. А именно я! Пускай каждый из нас постарается дать себе честный ответ на этот непростой, но самый главный вопрос нашей жизни…

Бог, выбирая между тем, чтобы проявить Себя в «постоянном чудесном вмешательстве в человеческие дела» или же позволить «распинать Себя во времени», как Он Сам был распят на земле, выбирает второй вариант. Спаситель носит раны Церкви, этого своего Тела, так же как Он носил раны распятия. Иногда я задумываюсь над тем, какие раны причиняют ему больше страданий…

_________
Протоиерей Игорь Рябко

(7)

Дни шли. Две половины нового Петрова никак не могли правильно состыковаться, и каждая из них старалась вытеснить другую из его жизни. Скоро Лера выразила Петрову свое недовольство: он стал реже с ней видеться, потому что теперь после работы он часто ездил к Насте с Анюткой. Привозил им продукты и игрушки, и они пили чай, и он играл с крохой, и это ему очень нравилось. Это было странно – он привык к другой жизни, привык к драйву и спешке, а тут не было спешки, зато был мир и душевный покой.

Петров рассказал Лере о Насте и Анечке все с самого начала. Она слушала молча, с мрачным выражением лица: ей были неприятны и нищенки, и матери-одиночки, и отсталые, темные религиозные люди. Тогда он предложил съездить к Насте вместе: если она увидит их с Анюткой в реальности, увидит, какие они, – точно изменит свое отношение.

Ещё они договорились на рождественские праздники поехать в Красную Поляну, покататься на лыжах.

В выходные вместе приехали к Насте, но лучше бы они этого не делали.

Лера отказалась от чая, и вид у неё при этом был таким, словно Петров привез её в какой-то притон. Не растрогал девушку и вид Анютки, она смотрела на ребенка с недоумением и откровенной брезгливостью. Петрову стало обидно за кроху, и он взял её на руки.

Тогда Лера перестала обращать на них внимание и заговорила с Настей:

– А вы были на выставке Бенуа в Центральном Доме Художника? Нет?! Жаль… А на выставке «Шедевры Пинакотеки Ватикана»? Тоже нет?! О! Там же были Беллини, Рафаэль, Караваджо!

Петров сказал тихо:

– Лер, Насте не до выставок, перестань…

– Ну, я же пытаюсь найти общие темы…

– Лера, пожалуйста…

– Подожди, Алекс! Скажите, Настя, а чем вы увлекаетесь? Книги, наверное, тоже некогда читать? Вы когда-нибудь читали, ну, например, Кьеркегора?

– Лера!

И тут, к изумлению Петрова, Настя спокойно ответила:

– Сейчас мне действительно не до выставок, хотя я бы с радостью посмотрела Беллини: ведь его называют самым обаятельным художником XV века… У Караваджо мне нравятся картины на библейские сюжеты: «Отдых на пути в Египет», «Марфа и Мария»… А Рафаэль Санти был любимым художником моей бабушки…

Лера растерялась и повторила:

– Бабушки…

Настя мягко продолжила:

– Да, моей бабушки. Она, кстати, имела прекрасную библиотеку… И мне приходилось читать Сёрена Кьеркегора… «Дело любви», «Христианские речи»… Мне всегда было интересно, как Кьеркегор делит людей на четыре типа: обыватель, эстетик, этик и верующий человек. Обыватель плывёт по течению. Эстетик наслаждается жизнью и её красотой. Этик различает добро и зло. Но только верующий человек понимает, в чем смысл жизни. А какая именно работа Кьеркегора нравится вам, Лера?

Лера молчала. Она несколько раз открывала рот, но снова закрывала его. Видимо, слов у неё больше не было. И, по всей видимости, сама она этого Кьеркегора совсем не читала. А Петрову захотелось обнять Настю. Но вместо этого он спросил:

– А кто у нас бабушка?

– Бабушка у меня была профессором, заведовала кафедрой истории и теории искусства.

Вечер явно не удался. Лера вышла из квартиры крайне недовольная и обвинила Петрова в том, что он её «подставил». Также она отказалась ехать с ним в Красную Поляну и вообще видеть и слышать его в ближайшие 50 лет. Про себя Лера думала, что расстаться нужно было уже давно, и сегодняшняя ссора очень кстати: на праздники она поедет не в доморощенную Красную Поляну с каким-то начальником отдела, а на лучший горнолыжный курорт в Альпах с директором фирмы.

К изумлению Леры, Петров тоже не выглядел расстроенным. И он действительно не расстроился. Мысли Петрова были заняты предстоящей покупкой елочки – дети любят встречать Рождество с елкой.

Имена героев рассказа изменены по их просьбе.

(0)

На следующий день Петров неожиданно для себя сразу после работы снова отправился в старую пятиэтажку. Купил ещё продуктов. Зачем-то купил оранжевого зайца, мягкого такого. Сам непонятно чему обрадовался, когда лопоухая доверчиво взяла этого зайца, прижала к груди, улыбнулась. Такая кроха, а уже что-то понимает…

Узнал имена. Кроху зовут Анечкой. Анютка. И ей уже три года, просто она маленькая ростиком. Побирушку зовут Настей. Светловолосая, тоненькая, глазищи большие. Сирота, наверное… Больше Петров ничего спрашивать не стал – не хотел лезть в чужие дела. Зачем ему это?!

С этого дня жизнь Петрова как-то странно разделилась на две половины. В одной половине он ходил на работу, водил Леру в ресторан и прочие увеселительные заведения, в другой – ездил к Насте с Анюткой. Прямо раздвоение личности. Доктор Джекилл и мистер Хайд. За ужином с Лерой Петров думал о том, что нужно купить его подопечным. И думать об этом ему было приятно. Ведь, кроме продуктов и зайца, им нужно много чего: одежду, например, лекарства… У них в квартире чистенько так, уютно, но очень бедно.

Потом Петров сделал для себя открытие: оказалось, с девушками вполне можно разговаривать, и это даже интересно. Они пили с Настей чай, и ему было приятно с ней общаться, нравилось, как она рассказывает – тихо, неспешно. Нравилась её интонация, чувство собеседника. Узнал, что она, как и он сам, росла без отца. В отличие от Петрова, она росла ещё и без матери: маму сбила машина, когда Настя пошла в первый класс. Воспитывала девочку бабушка. Правда, у бабули диагностировали рак пищевода, ещё когда жива была Настина мама, и врачи не давали старушке и двух лет жизни.

Но она оказалась стойким оловянным солдатиком. Объявила раку: «Ты как хочешь, а мне сейчас помирать нельзя». И прожила ещё десять лет. Последние месяцы совсем не могла принимать пищу, лишь несколько глотков молока или бульона. Ещё бабушка, по словам Насти, была глубоко верующим человеком. Воду святую все пила, причащалась часто – и это её поддерживало.

В школе Настя хорошо училась и мечтала о медицине. Но, оставшись без поддержки, смогла окончить только медучилище и работала медсестрой.

Оказалось также, что она была замужем. Петров подумал, что, наверное, ей было очень одиноко, вот и вышла замуж, – девушки ведь так нуждаются в опоре и поддержке. Правда, замужество длилось только до рождения Анютки. Настя тяжело переболела, и младенец родился сильно недоношенным – при рождении весил всего 700 грамм. При такой недоношенности не все органы успели развиться: родилась девочка с неразвитыми почками и легкими, слепая и глухая…

Муж Насти после рождения Анютки сказал: «Зачем нам больной ребенок? Мучиться с ним?!». А когда жена отказалась оставить дочку в роддоме – ушел, позднее подал на развод. Алименты платить должен, но не платит, и где проживает – неизвестно. Сейчас у Анютки почти все в норме. Правда, она по-прежнему глухая, и в садик её пока не берут, но врачи говорят, есть надежда… Нужны деньги. Настя подрабатывает: ставит уколы и капельницы двум старушкам, но денег не хватает, и недавно, в трудную минуту, она, сама не знает как, решилась попросить о помощи, но попытка эта оказалась крайне неудачной.

Петров слушал, смотрел на кроху, и у него как-то странно щипало в носу: такие большие ушки – и не слышат… И этот лопушок за свою крошечную жизнь уже так настрадался! Петров неловко откашлялся и попросил ещё чая, хотя совсем не хотел пить. В злополучном носу отчаянно щипало. Когда Настя отвернулась к плите, он потер нос и постарался придать своему лицу невозмутимое выражение.

Малышка протянула ему своего зайца. Она его утешала!

Анютка, что-то почувствовав, подошла к Петрову и посмотрела в лицо. Он подумал: кроха чувствует людей, как её мама, и даже лучше. Малышка смотрела внимательно, а потом протянула ему своего зайца. Она его утешала! И тогда Петрова просто накрыло – такой острой жалости он давно не чувствовал, и даже не знал, что способен на неё. Он бережно подвинул ребенка и срочно ретировался в ванную.

Настя слушала, как в ванной течет вода, и думала о чем-то своем, а когда гость вернулся, молча подвинула ему чашку с чаем. Петров наконец осторожно спросил то, что не давало ему покоя:

– Настя, бабушка у тебя верующая была, а ты сама?

– И я, конечно, тоже.

– А как же там, на мосту?

– Что – на мосту?

– Что ты делала там? Стояла, смотрела вниз… Что ты собиралась сделать?

– Ах, вот ты о чем… Нет, о самоубийстве я точно не думала. О жизни думала, о том, как жить нам с Анюткой дальше. Плакала. Молилась святителю Николаю Чудотворцу. Он всегда помогает тем, кто его просит о помощи. Святитель Николай своих не бросает.

Петров засмеялся:

– Вот он и послал тебе меня.

Но Настя не улыбнулась в ответ. Она серьезно и тихо повторила:

– Да, он послал мне тебя.

Петров хмыкнул недоверчиво. Потом сказал:

– Ты меня прости – обидел тебя тогда…

– Давно простила.

И вдруг, ни с того ни с сего, он начал рассказывать Насте о своем детстве. Отца Петров никогда не видел. Мама работала на двух работах. Ходила все в старенькой своей кофточке, в плащике болоньевом… Пришла как-то в школу на совместный с родителями вечер – а он её застеснялся и убежал. До сих пор простить себе не может…

В детстве мечтал, что вот вырастет – заработает кучу денег, купит мамке все, что она захочет: платья всякие новые, красивые, сережки золотые, ну, как они там, женщины, любят, шубу… Ну всё в общем… Путешествовать с ней поедет… Все страны мамке покажет…

Он сейчас мог хоть в кругосветку махнуть – деньги-то есть. Мамки нет… Не успел её порадовать…

Вот так Петров Насте про свое детство вдруг взял и рассказал. Чудное дело – с Лерой два года вместе, а он ей никогда про себя не рассказывал. Как-то желания не возникало… А Насте рассказал… Петров думал: наверное, это потому, что она слушать умеет. Это вообще редкое качество. Лерка образованнее, начитаннее, но вот слушать она не умеет и не любит. И когда ей пытаешься что-то рассказать, она только и ждет момента, чтобы ввернуть свою умную мысль. А Настя так слушает, что ей хочется рассказывать…(Окончание следует).

(4)

«Жизнь – штука непредсказуемая», – вздыхал Петров, направляясь по обледенелой дороге к старой панельной пятиэтажке. Шел он не своим обычным легким, пружинистым шагом молодого человека, трижды в неделю отдающего дань тренажерам и плаванию, а вышагивал осторожно, держался ближе к краю дорожки, где не так скользко. А все почему? Да потому, что на руках у него сидел ребенок – совершенно чужой и непонятный ребенок – и внимательными карими глазками-бусинками пристально смотрел на Петрова.

К своим тридцати Петров никогда не держал на руках младенца: как ни просил в детстве, его мама так и не смогла купить ему братика или сестричку. Правда, он быстро перестал просить: рано смекнул, что его мама – мать-одиночка, и ей трудно растить даже одного мальчишку. Жениться Петров тоже не спешил, хотя девушка у него была, да ещё какая – красавица и умница. И вот вместо того, чтобы спешить на встречу с Лерой, он тащился по незнакомой улице в незнакомый дом, да ещё и с чужим ребенком на руках.

Кроха мог закатить истерику в любую минуту – пожалуй, сам Петров, будь он младенцем, точно бы закатил, если бы его внезапно куда-то поволок неизвестный ему верзила. Да и внешность у верзилы была мало подходящая для утешения младенцев. Почти двухметровый рост, плюс 95 кило чистого веса, плюс сломанный нос (память о боксе) вкупе с бритым черепом вряд ли могли навеять бедному крохе образы игривого Карлсона или веселой Мэри Поппинс. Скорее, Терминатора.

Однако ребенок оказался настоящим камикадзе: глянул на Петрова пристально глазками-бусинками, покумекал там чего-то своими младенческими мозгами – и за шею обнял. Неожиданно.

А ведь в начале дня ничего не предвещало подобного поворота событий.

С утра запершило в горле, отлежаться бы денек, глядишь, и не разболелся бы, но лежать было некогда: на работе, как всегда в конце месяца, – аврал. Ещё машина сломалась, и пришлось ехать на метро. Петров любил свою работу, и зарплата у него была вполне достойная, но эти бесконечные авралы… Да, трудиться начальником отдела продаж в такой большой компании – совсем непросто.

К обеду случилась новая напасть: зуб разболелся. Обедать не стал – аппетита ноль, отпросился с работы, сходил к зубному. От врача шел еле живой: горло болит, вся челюсть ломит – хуже не придумаешь. Самочувствие мерзопакостное, настроение под стать. Решил зайти в магазин, кофе кончился – у входа стоит побирушка. Жутко худая, балахон непонятного цвета висит как на вешалке, шапка спортивная, как колпак, на самый нос съезжает – в общем, одета в стиле «сами мы не местные, поможите, кто чем может». На руках ребенок маленький.

Вот это больше всего раздражало Петрова: когда детей используют в своем нищенском ремесле. Обычно он был человеком спокойным, но тут сорвался – рявкнул на эту тетку. Мало того, что народ обманывает, так ещё над несчастным ребенком издевается.

А она, к его изумлению, ни словечка не ответила. Шапку свою на глаза совсем надвинула – и ни гу-гу. Может, не совсем ещё совесть пропила… Купил кофе, вышел – её уже и след простыл. Дул резкий северный ветер, мела поземка, редкие прохожие спешили домой. Челюсть ныла – отходила от наркоза, горло болело, и он мечтал об одном: добраться до дома, а там какой-нибудь анальгетик – и на диван под плед.

Внезапно заметил: на мосту фигурка одинокая белеет. Пригляделся: та самая побирушка с ребенком. Картина называется: ночь, улица, фонарь, аптека, бессмысленный и тусклый свет. Стоит эта тетушка и вниз смотрит этак прицельно. Петров решил сначала не обращать внимания: её жизнь – и пускай она с этой жизнью делает, что хочет. Прошел мимо, потом остановился, вернулся. Ребенок-то тут причем?! В общем, плакал диван с пледом.

Призвал на помощь все свои недюжинные способности по убеждению – убедил тетушку, что проводит до дома. Молча покивала, колпак на носу, и пошла, аки овца на заклание. Плелась так медленно, что Петрову пришлось самому взять у неё ребенка.

Присмотрелся: ребенок, в отличие от матери, одет тепло, комбинезон хороший, видно, что качественный. Может, не её ребенок?! Петров шел и изо всех сил старался не дышать на малютку – все же у него болело горло, как бы не заразить. Впрочем, вряд ли это дитя на мосту ждала более приятная перспектива…

Проводил тетушку до квартиры, заходить не стал. Она, конечно, может в любой момент на этот самый мост вернуться, но, по крайней мере, пусть самоубивается не в его присутствии… Ушел быстро, с надеждой никогда в жизни больше не увидеть ни тетушку, ни чадо.

Вечером выпил пару таблеток, съел ложку меда, добрался наконец до теплого пледа. С утра почувствовал себя гораздо лучше. На работе продажи шли прекрасно, шеф выписал премию. Правда, закапризничала Лера: обиделась, что не смог с ней вчера встретиться. Уехала с подругами на какую-то модную выставку на своей новой машине – папином подарке. Ладно.

У Петрова все равно челюсть ещё ныла и горло не прошло – не до свиданий. Вот поправится – тогда… Ему всегда было приятно идти с Лерой по улице, заходить в ресторан – встречные мужчины оборачивались и смотрели его девушке вслед. И никаких занудств, никаких заморочек у них с Леркой не было – необременительные такие, приятные отношения…

Машину забрал из ремонта, и вчерашний поход по ледяному городу казался уже кошмарным сном. Вечером Петров сидел в своем удобном кресле, в своей уютной холостяцкой квартире, и предвкушал прекрасный вечер. Давно собирался прочитать «Обитель» Прилепина. Открыл толстый томик – а перед глазами побирушка со своим несчастным младенцем. Петров хмыкнул, отложил книгу, включил триллер. Но жалкая тетушка в колпаке и карие глазки-бусинки её чада не выходили из головы. Прямо блеяние ягнят, как в старом фильме!

Петров отправился на кухню: бутылка хорошего пива и бутерброд с колбасой – лучшее средство от навязчивых помыслов. Но дорогая, во рту тающая колбаса не помогла – кусок, как говорится, в горло не полез. Там у этой горе-мамаши и поесть ведь, наверное, нечего ни самой, ни ребенку. В общем, оделся, пошел в магазин, купил продуктов: молока, творогу, сыра, колбасы, яблок, питания детского полную корзину. Пошел к побирушке.

Дверь открыла – думал: перепутал квартиры. И не тётушка она совсем – девчонка молоденькая. Да, без своего шутовского колпака и пальто помоечного она выглядела гораздо лучше. Протянул сумки – застеснялась, стала отказываться. Ну, для Петрова это не было проблемой, он умел убеждать. Опыт начальника отдела продаж – это, я вам скажу, не фунт изюму. Уговорил.

Было ясно, что продукты пришлись кстати. Младенец оказался девочкой – худенькая, маленькая, примерно годика полтора. Одета чистенько, глазенки умные, ушки большие, лопоухие такие. Смешная девочка… Имя Петров спрашивать не стал ни у самой, ни дочки – зачем они ему?! Всё! Мавр сделал свое дело, мавр может быть свободен! Ягнята замолчали.

Дни летели. В воскресенье Петров сходил с Лерой в театр, спектакль оказался так себе. Потом они, как обычно, поехали к нему домой, вечер прошел нормально. Петрову думалось: хорошо, что он с Лерой. Никаких тебе африканских страстей – приятные отношения двух свободных людей. Правда, в последнее время они почти не разговаривали – вроде и говорить не о чем. А так – Лерка была идеальным вариантом.

Ночевать она, как обычно, не осталась. Проводил, хотел лечь – и снова начал думать об этой побирушке с её лопоухим ребенком. Ну, закупленных продуктов на несколько дней им точно хватит, значит, они там не голодные…(Продолжение следует).

(4)

Протоиерей Анатолий Денисов

Радость вызвана отнюдь не известным послаблением в рационе. Радость, похоже, одно из главных чувств общины храма Михаила Архангела в ярославском селе Прозорово. Своим себя тут чувствует каждый: единожды здесь побывав, человек чаще всего становится настолько своим, родным, что приезжает вновь и вновь – даже во второй раз тебя тут встретят как давнего хорошего знакомого, а то и друга. Общая молитва, труд и трапеза – давние испытанные средства хорошего христианского общения. И тоска по такому общению приводит сюда, в Прозорово, к отцу Анатолию Денисову, настоятелю храма, да и к другим, близким к этому храму, многих людей со всех концов России, а то и Европы – самых разных профессий, званий, положения в обществе. Академик может разговаривать с лесорубом, крестьянин рассуждать о чем-то с адмиралом – это здесь естественно. «А всё просто, – объясняет батюшка. – У нас же как в бане: все равны». Потом может плавно перейти от бани реальной, прозаической, к теме бани пакибытия, и тут уже слушают все, и внимательно.

О том, как создалась такая добрая община, как она живёт – рассказ отдельный. Пока же батюшка, поздравляя друзей с Днем Победы, вспомнил свой разговор с одним знакомым контр-адмиралом, тоже близким другом всего прихода, и еще пару историй – достойных и удивительных.

Армия без болонок

Храм Михаила Архангела в с. Прозорово

– Начну с печального. Я помню, как наш адмирал рассказывал о своём отчаянии в совсем еще недавнее время, о том раздрае, который творился в нашей армии. Ну, он плакал буквально! Говорил, хочу снять мундир и бросить в физиономию той тетке. Я спрашиваю, что за тетка. «А-а, не хочу и называть даже. ‟Работает”, извини за выражение, в министерстве обороны. Лет 20, может, чуть старше. Фифа высокопоставленная. Так можешь себе представить, батюшка, что от ее присутствия на совещании высшего комсостава зависит будущее нашей армии?! Мужики – генералы, адмиралы, все дела – стоят, ждут, когда изволит появиться. Явилась через полчаса примерно: ‟Ой, а у меня болонка приболела, понос у нее – я к ветеринару ее возила. Давайте начинать совещание”. Вот веришь, нет, а мы, когда услышали про этот понос собачий, поняли, что еще немного – конец настанет всей стране. Тут я чуть мундир-то и не бросил ей в рыло». Мы тогда еще посидели, и он признался, что только Бог может спасти страну.

Что Бог, в общем-то, и сделал: сами его недавно видели – сияет, что три звезды Героя. Выправка, осанка, достоинство – подойти боишься. А он сам к тебе бежит: «Батюшка, Бог нам помогает! У нас сейчас гораздо лучше стало!». Говорю: «Что, никак понос прошел?». Тот хохочет: «Да забудь ты уже! Убрали ту фифу куда подальше – сейчас у нас всё серьезно. И строго, и серьезно, и за родную армию и флот не стыдно. Служим, работаем, слава Богу. Работы, правда, уйма, но мы не унываем. А еще многие из наших по-настоящему верующие, вот так. И то, что министр крестится, так это всё искренне, поверь».

Подлинная красота

Отец Анатолий обвел взглядом трапезную. На полках – экспонаты для будущего музея: старые приемники, гармони, аккордеоны, фотоаппараты… Есть даже видавшая виды каска вермахта. Вздохнул:

– Такая история. Сами прекрасно знаете, что нам, священникам, часто выпадают просто удивительные иногда встречи. Наверное, чаще, чем другим. Так вот, хочу рассказать о двух таких встречах – как раз в тему праздника. Однажды был в Белгороде, там говорили о том о сем с одной пожилой женщиной, бабушкой уже, но очень такой, как бы сказать, крепкой, статной, красивой. Разговор ведет спокойно, достойно, а правую руку, я заметил, прячет. Даже когда крестится, не хочет, чтобы ее было видно. Присмотрелся, изловчился: рука изуродована. Пристал все-таки с расспросами, деликатно попытался. Знаете, что узнал? Оказывается, в их селе во время войны стояли немцы. Людей стали угонять в Германию – кого на работы, кого – в дома солдатских утех. Так что сделали, как эта женщина мне рассказала, все девушки из их села: растопили баню, раскалили докрасна печь, выстроились в очередь и по одной подходили к печи, уродовали себя специально. Кто руку прикладывал, кто лицо – увечных немцы не брали. Мясом воняло страшно, а девушки идут – уродуют себя, чтобы честь сохранить. Как думаете, это победа над врагом? Из таких побед общая и сложилась, я считаю. И это подлинная красота, не звяканье побрякушками.

«Мы лучше чай с баранками»

– А бывали и чудеса. Дело нам, христианам, привычное, но оттого не менее чудесное. Давненько уже пришли сюда в гости две подруги, жительницы нашей Пошехонской земли. Тоже старенькие. Мы суетимся, суп куриный готовим, второе, третье – как бы угодить. Они благообразные, скромные, стесняются, но говорят решительно: «Отец Анатолий, всё у вас вкусно, но вы уж простите, мяса мы есть не будем». Я на календарь смотрю: день вполне себе скоромный, бабушки только что после Причастия – в чем дело-то? Они мне и рассказали, что дали Богу обет: не есть мяса вообще. Почему же? – спрашиваю. «За чудесное спасение и чудесное же возвращение домой, на Ярославщину». Оказалось, что пошли они на фронт, попали в плен. И в плену они должны были работать в ресторане для высшего комсостава – еду им, значит, приносить. Господь уберег, и ничего с девушками немцы не сделали: может, о чести помнили, может, о своем положении – кто знает. Так или иначе, не тронули. Тут наши на Запад идут – немцы, понятное дело, побежали. Девушки рады: ура, свои! Освободители! Угу, тут-то им и перепало: «Ах вы такие-сякие, подстилки фашистские! Вы этим гадам жрать давали, сами живые остались! Да мы вас!..». Бабушки плачут, рассказывают: «У нас тогда такой выход был – либо повеситься, либо подвергнуться насилию от своих же. И еще был выход: чудо от Бога. И мы дали обет Христу: Господи, помоги нам добраться домой, и мы до конца жизни не будем есть мяса. Так что, батюшка, прости, но мы лучше чаю с баранками, ладно?». Как не ладно! Они и жили так, чудом вернувшись домой, в своем селе, всегда молились, ждали, надеялись, что церковь откроют. Тоже – победа, мне кажется.

Как думаете – это маленькие победы или большие? Вот радуемся мы здесь, дорогие, Дню Победы, празднуем, торжествуем. Это хорошо, конечно. А давайте еще подумаем, что настоящая Победа – она над своими грехами, над собой. Вот тут можно и за ценой не постоять – какие у нас перед глазами примеры, а? Но «Прощание славянки» я сыграю! – отец Анатолий взялся за гармошку.

(5)