(6)

«Мама умерла, когда мне было почти двенадцать лет. Папа через три месяца вновь женился, и в дом вошла новая женщина, полностью завладевшая вниманием отца.
Вещи мамы: чашки, тарелки, любимые мамой, скатерть – в общем, всё хозяйственное – стали её вещами; в кухне, где постоянно возилась мама, теперь готовила чужая женщина – мачеха, да, именно мачеха, и это до глубины души задевало меня.
Я возненавидела её с того момента, когда поняла, что отец любит её и забыл маму. Возненавидела, когда она появилась в первый раз и ещё не было сказано, что она будет женой отца.

Отцу было сорок, а ей 27. Красивую, интересную, деятельную, отец любил её горячо, а мама наша была забыта, отошла куда-то далеко-далеко. Меня и шестилетнюю сестрёнку Зою отец очень любил, заботился о нас, делал подарки, гулял с нами; но сейчас заботы о нас полностью легли на мачеху. Если мы гуляли, то только с ней, подарки и новые вещи приобретала она; но это не радовало меня, а только ещё более ожесточало.

Перед тем как мачехе появиться в доме, отец говорил со мной, как со взрослой. Объяснил, что ему, мужчине, невозможно работать и одновременно заниматься хозяйством, воспитывать нас; что тётя Наташа, – так звали мачеху, – хороший человек, полюбит нас и будет нам мамой. Много и долго говорил папа, а я озлобленно повторяла: “Нет, нет и нет, не нужна нам мачеха, я буду готовить, помогать тебе, смотреть за Зоей, ненавижу мачеху!”

Мачеха пришла в дом. Пришла тихо, осторожно, и мы стали жить вместе. Она ничего не переставляла в квартире, не меняла заведённых ранее порядков и не старалась командовать. Справедливости ради надо сказать, что заботилась она о нас, детях, хорошо, и, как это ни горько было сознавать, лучше, чем ушедшая мама. Мама была доброй, увлекающейся то книжкой, то подругой, любила внимание мужчин – и тогда домашняя работа откладывалась до лучших времен. Говорю – что было, то было.

Мачеха любила порядок, чистоту, каждая вещь имела своё место, в комнате не было ни пылинки; и это ещё больше раздражало меня. На стенах по-прежнему висели мамины фотографии, портрет, написанный маслом художником, дружившим с папой, вышитые дорожки; в чашечке серванта по-прежнему лежали обручальное кольцо, янтарные бусы, брошки и другие мамины любимые украшения. Мачеха ничего не тронула, а свои брошки, кольца, ожерелья положила отдельно, не смешивая с мамиными. Дабы не травмировать нас, отказалась празднично отмечать свадьбу, но узнала я об этом от отца, будучи уже взрослой.

Мачеха попросила меня и Зою звать её Наташей. Зоя быстро привыкла к ней, ласкалась, играла и вдруг стала звать мамой; а я ненавидела Наташу, и эта ненависть росла с каждым днём; я, как могла, отравляла ей жизнь. У себя в комнате, в головах кровати, повесила мачеха две маленькие бумажные иконки (потом узнала – Матери Божией Владимирской и Николая Чудотворца). Одну я разорвала и бросила на пол. Мачеха, ничего не говоря, подобрала, расправила, склеила и вновь повесила. Тогда я разорвала обе, в нашем доме не верили в Бога и никаких икон никогда не бывало. Мачеха опять склеила иконки и повесила на прежнее место. Тогда я, придя из школы, сорвала и сожгла их в кухне.

Дня три иконок не было, а потом появились другие на прежнем месте. Я срывала, рвала, жгла, но проходило два дня, и они опять появлялись. Месяца три продолжалась эта борьба, но потом мне надоело, мятые и склеенные, остались иконки на своих местах.
Меня удивляло, что мачеха ни разу не сказала об этом отцу. Звала я её не Наташей, а только мачехой и особенно любила называть её так при посторонних. Чтобы досадить, сломала брошки, рассыпала ожерелье, “случайно” заливала кофе скатерть, стала плохо учиться, хотя до этого была отличницей. Пыталась восстановить против нее Зою, но ничего не получилось. Отец замечал, что грублю мачехе, останавливал, но все было напрасно.

Первое время молчание мачехи восприняла как свою победу, мне казалось, что она боится меня; так думалось мне, ребенку, но потом я стала задумываться. Тихо, спокойно, ласково помогала она мне во всем: обшивала, готовила, мыла, приводила мои вещи в порядок; делала всегда хорошие подарки, я от них демонстративно отказывалась, но где-то в тайниках души была рада, тем более что подарки мачеха выбирать умела.
Ненавидела, но постепенно в глубине души начало появляться уважение и чувство благодарности – от девочек в школе знала, какие были у них мачехи. Однако, ненависть росла, творилось со мной что-то нетерпимое. Стала озлобленной, мстительной, в школе вела себя отвратительно; то отец, то мачеха вызывались к классному руководителю, завучу, директору. Однажды отец был в командировке, мачеха уложила нас спать. Часов в 12 ночи проснулась я и увидела в комнате мачехи свет, открыла дверь и вижу: стоит она лицом к своим иконкам, молится и крестится, читает молитвы, по лицу текут слёзы; потом полушёпотом произносит:
– Господи, Господи, помоги! Матерь Божия, не остави меня, грешную! Люблю я Любочку, почему она ненавидит меня? Помоги, Господи! Чем виновата, что стала мачехой? Что делать – не знаю, на Тебя уповаю, Царица Небесная, помоги! – и стала опять читать молитвы.
Потом я узнала – это был акафист Нечаянной радости. Молится, а слёзы текут и текут.

Легла я тихонечко, а на душе смутно и противно, для чего это всё надо?Она никогда не ругала ни меня, ни Зою; всегда было у нее доброе слово, согревающее, ободряющее, а если я очень отравляла ей жизнь, то грустно говорила:
– Ну! Зачем так, Любочка?

Подруги, приходившие ко мне, любили ее, говорили:– Какая она у тебя хорошая!
Мачеха всегда приветливо встречала и обязательно старалась накормить.

Помню, пришла я в пятницу, отметки плохие получила; бросила портфель на диван, села на стул злая-презлая; в это время вошла мачеха из кухни и спросила:
– Любочка! Что у тебя по контрольной?
Что случилось со мной – не знаю – схватила портфель с дивана и со злостью бросила на обеденный стол. На столе стояли тарелки, чашки, кастрюли с супом – всё полетело на пол, загремело, разбилось, а я в истерическом припадке ухватила скатерть и сдернула её. Мачеха бросилась ко мне, обнимает, целует:
– Любочка, успокойся!
Отбиваюсь, она по-прежнему успокаивает, прижимает к себе. Я со злости укусила ей руку до крови.

В это время раздался звонок, папа с Зоей гуляли и вернулись к обеду. Я сразу успокоилась, истерика мгновенно прошла. Понимаю, что перешла все границы и попадет мне от папы за это побоище, что называется, по первое число.
Открыла мачеха входную дверь и, слышу, в передней говорит отцу:
– Петя! Прямо несчастье, зацепилась за скатерть, и всё, что на столе было, на пол уронила, жалко – посуды много разбила.
Папа любил хорошую посуду и на мачеху даже накричал, возмутился, хлопнул дверью и ушёл из дома. Молча собрала мачеха осколки, вытерла пол, постелила чистую скатерть, накрыла на стол, а когда отец возвратился, сели обедать. Укушенную руку мачеха перевязала бинтом, он промок от крови, а на вопрос отца:
– Что с рукой?
– Осколком порезала, – и ничего больше не сказала.

Поразила меня мачеха до глубины души, и я задумалась – нужно ли так себя вести? Вскоре вызвали папу в школу, пошла мачеха. Поведение плохое, отметки отвратительные, уроки пропускаю. При маме была отличницей, а как мачеха пришла в дом, одной из худших учениц стала. Классная руководительница меня жалела, обвиняя во всем мачеху, – в общем, семья неблагополучная. Идём в школу, я мрачная, злая, а мачеха идет грустная. Шли пустырём, народу никого нет, остановилась мачеха, обняла меня, гладит по голове, поцеловала в щеку и печально сказала:
– Любочка, ну зачем ты себя так ведёшь? Зачем? Ты можешь учиться хорошо, себя мучаешь, папу и меня. Сердишься, что я за папу замуж вышла, но я же люблю вас всех!

Не ответила я. Пришли в школу, вы догадываетесь, какой разговор состоялся у директора школы. Шла домой мачеха подавленная. Отец во многом винил Наташу, – мол, не можешь к ребёнку подойти. Вернулись домой, я пошла к соседке по этажу, мачеха дома осталась. Через час я вернулась, осторожно открыла входную дверь, села тихо за стол готовить уроки и слышу – в комнате мачехи кто-то плачет. Пошла, открыла дверь, вижу: сидит на кровати мачеха, уткнула голову в колени и плачет навзрыд, только слышится: “Господи, помоги! Господи, помоги!”

Подошла к ней, – не замечает, плачет; вдруг подняла голову, и я увидела такое несчастное, заплаканное лицо, что всей своей детской душой поняла всю подлость, несправедливость своих поступков, бросилась к мачехе, обняла и говорю:
– Тётя Наташа! Простите меня, хорошо буду учиться, не расстраивайтесь! Я назло вам всё делала!

Обняла меня тётя Наташа, плачем обе, и поцеловала я её первый раз, с этого дня все переменилось. Учиться стала хорошо, помогала по дому, настроение в доме полностью изменилось, стало радостным. Первое время, как уже говорила, звала только мачехой, потом тётей Наташей, а теперь просто мамой. Почти год продолжалась моя борьба с мачехой, но добротой своей она победила, перевернула во мне душу, и я её полюбила, потому что не полюбить было нельзя.

Мама Наташа научила меня любить людей, научила быть доброй, дала на всю жизненную дорогу Доброе слово, обращенное к человеку. Но, самое главное, Зою и меня крестила, научила вере, молитвам, службе, привела к Церкви: это наполнило мою жизнь, которая без Бога теперь немыслима».

Православная Россия
http://pravoslavnajarossia.ru

(8)

По стеклу окна, задернутого шторой, сыпануло ледяной крупой. Валя отошла от детской кроватки, где легко посапывал двухлетний Алешка, подошла к окну и посмотрела на улицу. Сильный ветер раскачивал фонари, свет от которых на миг выхватывал из темноты голые ветви деревьев.
— Скоро одиннадцать,- взглянув на часы, подумала она, — где же Олег?
Поздние приходы мужа домой в последнее время участились, он отговаривался загруженностью на работе, но Валя видела – с ним что-то происходит. Веселый и разговорчивый раньше, он стал молчаливым, сосредоточенно думая о чем–то. Все ее попытки поговорить с Олегом, оканчивались неудачей, он не хотел разговаривать с ней, отделываясь короткими фразами, не видя, что причиняет боль. Даже к Алешке его отношение переменилось. А ведь Олег так мечтал о сыне. В день свадьбы он говорил Вале, что счастливее его нет на свете, с тех пор четыре года прошло, всего четыре.
В двух кварталах от дома, за столиком в кафе, сидел Олег. Выпив стопку водки, он поковырял вилкой в тарелке с закуской и уставился в окно. Домой идти не хотелось. Олег не заметил, когда пришло к нему это, но с каждым днем желание оставаться одному становилось все сильнее. Раздражала жена, не радовал сын. Семья грузом легла на плечи, нести который, как оказалось, он был не готов. Период влюбленности прошел, а простые семейные будни радости не приносили. И что делать дальше – он не знал.
— У вас свободно? – раздался не громкий мужской голос.
Олег повернул голову. Рядом стоял мужчина и смотрел на него.
-Свободно, — кивнул головой Олег.
Мужчина сел напротив него и сделал заказ подошедшей официантке. Олег взял в руку графин с водкой и посмотрел на соседа:
-Хотите выпить?
-Нет, — отрицательно качнул головой мужчина.
Олег налил себе водки, опрокинул ее в рот и, не закусывая, опять уставился в окно.
-У Вас что – то случилось? – мужчина внимательно смотрел на него.
Олег хотел отмолчаться, но взглянув на соседа, неожиданно для себя ответил:
-Вроде бы ничего, сам не пойму, что происходит, не могу идти домой – ноги не несут. Все время одно и тоже – пять дней работа, в субботу домашние дела, в воскресенье прогулка с семьей по городу. В понедельник опять на работу. Раньше хоть отпуска ждал, я альпинизмом занимался, с ребятами в горы ходил, а теперь и отпуск не в радость – куда — то поехать денег не хватает, а если проводить его здесь – волком завоешь. А я ведь по любви женился, когда она согласилась, счастливее меня не было, из роддома забирал с сыном – казалось, что крылья за спиной выросли, а полгода назад вдруг все исчезло. Вот словно было ведро с водой полное, да потихоньку уходила она из него и сейчас ведро пустое.
— Пустое, говоришь?- в глазах мужчины промелькнула боль. С пониманием и печалью он смотрел на Олега, потом глубоко вздохнул и заговорил:
— Восемь лет назад я точно также сидел в кафе и думал об этом же. Все было так же, как ты говоришь. Чувствовал, что уходит все. И чтобы вернуть былые отношения, я уговорил жену пойти со мной на байдарке, мы в молодости вместе занимались этим. На одном из порогов байдарку ударило о камень, и мы перевернулись, я выплыл, а она нет. И вот только потеряв ее, я понял, что ничего не исчезало, все живое было, просто, как зимой верхний слой земли замерзает, также и отношения наши слегка застыли. Ведь домой тоже идти не хотелось, а потом и бегом бы побежал, да уже не к кому. Ты говоришь, что в горы ходил. Вот и представь, что вы вдвоем на вершину пошли, а посередине дороги, ты вдруг передумал с ней идти. Но вы же в одной связке. Оступись ты – она удержит, а если она — ты подстрахуешь. А сейчас ты можешь эту связку перерезать, и останетесь вы в горах без страховки. Я, конечно, образно говорю, но семейная жизнь – это тоже подъем на вершину и либо вы поднимаетесь вдвоем, либо пропадаете по одному. Я свою связку разорвал тогда, хотя и не уходил вроде и не бросал жену, я ее не сберег. А ты еще можешь тот слой верхний замерший отогреть и все вернуть.
К столику подошла официантка и принесла заказ. Олег попросил счет. Слова соседа глубоко поразили его. Он вдруг представил себя в горах с Валей, идущей с ним в одной связке, и от мысли о том, что с ней что — то могло случиться его бросило в холод. Олег не мог больше здесь оставаться, поднявшись из-за стола и избегая смотреть мужчине в глаза, он пробормотал:
-Спасибо Вам, я пойду,- и поспешно вышел из кафе.
Подходя к дому, он посмотрел на окна своей комнаты. За занавеской окна виднелся женский силуэт.
— А ведь мы действительно в одной связке, — подумал Олег и, почувствовав, что гнетущее нежелание идти домой бесследно исчезло, легко поднялся по лестнице и позвонил.

(4)